«Не рассказывай женихам, откуда ты родом»: Жанана Курмашева о наследии и стигмах ядерного полигона
Можно ли привыкнуть к радиации? Жить рядом с ядерным полигоном, учиться, выходить замуж, рожать детей? Судя по героям фильма «We Live Here» («Мы здесь живём»), да. Казахстанская режиссёрка Жанана Курмашева отправилась на Семипалатинский ядерный полигон, чтобы узнать, как живут люди спустя десятилетия после прекращения испытаний. С тех пор её документальный дебют объехал полмира.
Мы поговорили с Жананой о том, что осталось за кадром, почему местные жители до сих пор боятся общественного осуждения и каково быть единственной женщиной в съёмочной группе посреди радиоактивной степи.
Жанана, сейчас в прокате идёт фильм «Жеті қарақшы», который отсылает к трагедии Семипалатинского полигона. Вы первая из молодого поколения казахстанцев, кто снял фильм о нём. Как вы пришли к теме и почему?
Не сразу – я поехала туда в рамках проекта про людей из отдалённых регионов. И одной из таких точек как раз оказался Семипалатинский полигон. Уже на месте я столкнулась с их реальностью, увидела, как там всё устроено, и, честно говоря, была в шоке. Меня как кинематографиста очень сильно это задело. Потом я вернулась домой и начала ресёрчить и изучать информацию, связанную с этой темой, и оказалась в ещё большем шоке, ведь чем больше копаешь, тем больше там открывается самых разных пластов. Потом я стала вспоминать, что мама рассказывала мне о Семипалатинском полигоне, и поняла, что у меня есть с этим местом ещё и личная связь. Мне стало ещё интереснее, и дальше это постепенно переросло в отдельный фильм.
Интересно, а что вам мама рассказывала о полигоне?
Мои корни оттуда, и всё моё детство мама говорила мне: «Смотри, никому не рассказывай о своём происхождении, особенно потенциальным женихам». В те годы, если человек был оттуда родом, это было что-то вроде клейма. Уже позже я разговаривала с исследовательницей из Nazarbaev University, которая как раз изучала такую стигматизацию, и она подтвердила, что такие убеждения действительно существовали. Сейчас такого меньше.
Потому что все боялись, что проживание в радиационной зоне скажется потом на будущих детях?
Да, говорили о действии радиации, о том, что там казахский народ вырождается, и такие негативные установки, конечно, сильно влияли на восприятие. Но это была полуправда: были и другие учёные, например, Бахия Атчабаров, он проводил медицинские экспедиции ещё в 50-60-х годах, которые говорили, что влияние радиации сложнее и не всегда передаётся генетически, многое зависит от конкретных условий. То есть тема оказалась куда объёмнее, там много нюансов, которые до сих пор не до конца изучены.
А сегодня стигматизация и страх есть или это уже в прошлом?
Нет, стигма всё равно сохраняется, просто, может быть, не в такой жёсткой форме, как раньше. Понимаете, больше всего люди боялись даже не болезней, а воздействия на ментальное здоровье. Говорят, что в какой-то период на полигоне были случаи суицида, и это связывали с воздействием радиации на нервную систему. Люди неохотно соглашались сниматься, боялись буллинга. То есть этот страх осуждения и ярлыков всё равно остаётся. И многие жители до сих пор живут с этим ощущением, что на них могут смотреть иначе.
У вас в фильме показаны три поколения одной семьи – создаётся ощущение, что драма Семипалатинского полигона в ближайшее время не закончится. Что говорят учёные?
Сложно сказать, эта тема до сих пор достаточно плохо изучена и окутана тайнами. Радиация – она же невидимая, поэтому, она, возможно, кому-то может показаться элементом сказки: как будто есть невидимый дракон, который где-то живёт и время от времени забирает чью-то жизнь. И это будет продолжаться до тех пор, пока этот вопрос не будет решён окончательно. В Казахстане нет современных исследований, которые бы показывали, как отразилось воздействие на поколение, то есть, исследование 1-го и 2-го поколения жертв полигона есть, а вот 3-е и 4-е поколения не исследованы. Но наука ведь не стоит на месте, она постоянно развивается, и эти данные тоже нужно регулярно обновлять, чтобы понимать, что происходит.
Пока мы говорим с вами, я поняла, что наиболее сильные документальные картины из Казахстана так или иначе связаны с экологией. Это наша главная боль?
Действительно, несколько заметных фильмов из Казахстана связаны с экологическими темами – они про Арал и про Каспий, про Семипалатинск. Но я бы не сказала, что это единственное направление. Есть и другие документальные работы, где авторы рефлексируют на тему культурной идентичности, языка, это, например, фильм Алины Мустафиной «Пряники для её отца, моего прадеда, её деда». Или фильм Кристины Михайловой «Сны реки», который на Берлинском кинофестивале впервые из казахстанских фильмов получил приз экуменического жюри.
Насколько я знаю, это рефлексия на тему женщин в нашем обществе. Что касается экологических тем, то сейчас, видимо, они сильнее откликаются на международном уровне. Но в целом спектр тем шире.
Как вы себя чувствовали во время съёмок на полигоне?
Было трудно. К тому же во время выездных съёмок на самом полигоне я была одна среди почти десятка мужчин, и поскольку я – режиссёр, то вся ответственность за группу была на мне. Мне было важно, чтобы со всеми всё было в порядке. Условия были довольно суровые, особенно для тех, кто привык работать на игровом кино, где всё более организовано и комфортно. Здесь приходилось и пыль глотать, и не всегда вовремя есть, и постоянно находиться в дороге. Мы сами готовили еду и ставили палатки, и передвигались на старой советской машине УАЗ-452, которую называют в народе «таблеткой», потому что раньше её использовали как карету «скорой помощи» наши медики. Если вы видели эту машину, вы понимали, что там вообще не про комфорт. Иногда она не заводилась, и мы все вместе её толкали.
У вас была большая группа?
Нас было около семи человек в основной группе: я, оператор, звукооператор, ассистент оператора, администратор, водитель и сам эколог – герой фильма. Плюс у нашего эколога было ещё два ассистента, тоже учёные. На съёмках в ауле близ полигона были ещё продюсер Бану Рамазанова и монтажёр Айдан Серик. Это небольшая съёмочная группа, но при этом достаточно функциональная, чтобы закрывать все задачи. Приходилось быть очень собранными, потому что условия не позволяли расслабляться. И в таком составе мы и работали всё это время.
Вы не боялись за здоровье группы?
Боялись, но принимали все меры предосторожности. Но мне нужно было показать именно эту землю –раненую, с конкретными следами, метками, которые есть только на территории полигона. Это невозможно воссоздать где-то ещё, потому что это не просто степь, а место с конкретной историей и видимыми последствиями. Все эти детали – таблички, следы, сама фактура земли – они уникальны. Если снимать в другом месте, это уже будет неправда. А для меня было принципиально важно зафиксировать реальность такой, какая она есть. Поэтому другого варианта просто не существовало. Наш герой – эколог – был по совместительству нашим консультантом по вопросам радиации во время съёмок. Он уже 20 лет изучает эту территорию и знает её очень хорошо, поэтому он буквально водил нас по нужным маршрутам.
То есть вы ничем не рисковали?
Рисковали, но в пределах разумного. Нам всё равно приходилось заходить в наиболее поражённые точки, чтобы зафиксировать материал. Однажды мы даже ночевали на полигоне, потому что его территория огромная, и выезжать каждый раз было бы невозможно. Для ночёвок мы старались выбирать наиболее безопасные участки, где радиационного загрязнения не было.
В одном из интервью вы говорили, что территория полигона до сих пор не огорожена и её трудно распознать.
Да, к сожалению, это так, и это было одним из первых моментов, которые меня вообще поразили и подтолкнули заняться этой темой. Ты едешь по этим просторам и не понимаешь, где заканчивается обычная степь и начинается полигон – просто в какой-то момент появляется табличка «опасно», потом ещё одна через километр, потом ещё, но никакой чёткой границы, типа колючей проволоки, которая бы реально ограничивала доступ, нет. И понятно, что ни человек, ни машина, ни животное могут просто не заметить эти предупреждения. Один эколог рассказывал историю: он как-то возил студентов на полигон в Неваде, и там, оказывается, всё полностью огорожено, камеры, сигнализация. Один студент подошёл слишком близко к границе – и сразу сработала система, поднялась тревога, его моментально задержали, связали и чуть ли не в тюрьму не увезли.
Но таблички-то у нас ведь есть?
Есть, но это такие полумеры: просто стоят столбики с предупреждающими знаками. Но, как говорит эколог Дмитрий Колмаков, корова читать не умеет, она пасётся, где ей хочется, а люди потом употребляют её молоко и мясо, и в этом вся проблема. Это не полноценное ограждение, где есть контроль доступа. У нас территория полигона остаётся фактически открытой. И, конечно, это создаёт ощущение уязвимости.
Как я поняла из фильма, люди продолжают жить рядом, отдыхать?
Да, они ездят туда – на озёра, на рыбалку, на пикники, купаются там, у них там скот пасётся. Надо понимать, что многие из живущих там – это люди в возрасте, которые жили ещё в советское время, когда им запрещали об этом говорить, спрашивать что-либо, уверяя, что там всё нормально и никакой опасности нет. Мне кажется, у них как будто сформировался такой психологический забор в голове – они не до конца понимают, где живут, чем им это грозит, и даже если понимают, им всё равно некуда уезжать. Плюс, конечно, есть экономический момент: у них там налажены быт, хозяйство, и просто так всё бросить невозможно. И они даже иногда шутят, что уже не смогут без радиации, что организм якобы привык. Это звучит страшно, но для них это уже часть жизни.
Для них это обыденность…
Мне кажется, здесь работает простая вещь – человек ко всему привыкает. Сначала это шок, потом становится чуть легче, а потом это вообще начинает восприниматься как норма. Невозможно ведь постоянно жить в страхе, психика просто этого не выдержит. Поэтому люди как будто адаптируются и перестают это остро чувствовать. Это становится таким фоном, повседневностью. Возможно, нам со стороны это кажется очень странным, но, видимо, игнорирование проблемы – это единственный способ как-то с этим справляться.
Как думаете, земли Семипалатинского полигона когда-нибудь восстановятся?
Я тоже задавалась этим вопросом. Когда я была на полигоне, у меня было похожее ощущение – там красиво, закаты, реки, зелень, и внешне кажется, что всё в порядке. Я спрашивала об этом у учёных, и они объясняли, что экосистема со временем действительно начинает восстанавливаться сама по себе. Более того, некоторые радиационные элементы даже могут способствовать росту растительности. Но это не значит, что всё это безопасно – вопрос ведь в том, насколько эта среда полезна или вредна для человека. Она вредна. Я не эколог, но я верю, что восстановление возможно, но это очень долгий процесс, который займёт века. Если бы мы делали его по более жёсткой, условно американской модели, с прямым призывом и давлением, возможно, эффект был бы другой. Но даже такие, более размышляющие фильмы тоже могут влиять, просто иначе и медленнее. Я знаю примеры документальных картин, которые реально меняли законы и ситуацию. И даже если не происходит мгновенных результатов, всё равно есть реакция – люди приходят на показы, задают вопросы, пишут, начинают обсуждать. И через это постепенно что-то сдвигается.
Автор: Галия Байжанова
✅ Подписывайтесь на https://t.me/ayel_kz
